Разведданные
Занку редко говорит о временах, предшествовавших её вступлению в «Алый символ». Для неё те тёмные дни не стоили того, чтобы их помнить.
Всё началось с небрежно проведённого тайного эксперимента. Одинокую, никому не известную девочку использовали как сосуд для взращивания способности эспера. Исследователи и стоявшие за ними жадные, ненасытные элиты считали её никчёмной жертвой на пути к величию. Невыносимая боль, одиночество, увечья, перерождение… эти чудовищные, омерзительные муки были её повседневной реальностью. Раз за разом она приближалась к самой грани смерти, но её неизменно утягивали обратно в мир живых.
И всё же по горькой иронии судьбы случилось настоящее чудо: её способность эспера вырвалась наружу и превратила то греховное подземелье в море крови. В живых не осталось никого, кроме неё.
Первой, кто нашёл её среди руин, была благородная чистосердечная филантропка — она забрала девочку в свои сады, словно дикий цветок. К её восторгу, этот выросший в грязи и нечистотах цветок уже был полностью закалён — ровно так, как ей нравилось.
Так цветок по имени «Красный паслён» пустил корни в почве «Алого символа», а Инанна обрела преданную приёмную дочь — свой самый острый кинжал.
Однако Инанна не подозревала, что «поводок» на её дочери уже начал истончаться. Занку помалкивала о своей способности эспера и лишь безмолвно открывала свой жуткий глаз из тени, надеясь заглянуть в сердца членов новой семьи. Тех, кто пытался над ней издеваться, заискивать перед ней или набиваться в друзья, она попросту игнорировала — и вместо этого затягивала в вязкую трясину, где стиралась грань между реальностью и иллюзией. Они начинали сомневаться, что есть правда, а что ложь, и постепенно превращались в бездушные оболочки — марионетки в руках Занку.
«У каждого в сердце горит пламя».
Для Занку лица людей были всего лишь монохромными пятнами, но ярко-красные огни их душ никогда не переставали гореть.
И пламя каждого человека отличалось: у кого-то оно было неистовым, у кого-то — тусклым, у кого-то мрачным или багровым… В её глазах большинство людей оставались абсолютно заурядными, а те немногие, что заслуживали второго взгляда, годились лишь на роль мимолётных игрушек. И только когда она наблюдала, как эти огни угасают на грани полного краха, выдыхая хлопья безнадёжного пепла, на её лице проскальзывала тень восторга — словно она наконец-то любовалась шедевром.
Но в этом холодном, однообразном мире, усеянном бесчисленными унылыми проблесками, всегда была одна особенная душа… Сперва она была ослепительно белой, а позже приняла оттенок, подобного которому Занку не видела больше нигде — неописуемый цвет.
«Как красиво… Я не могу отвести взгляд».
Ослепляющий алый
Человечеству всегда были присущи одновременно любопытство и высокомерие перед лицом неизведанного. От благоговения к страху, от осторожных попыток понять к стремлению завладеть — пока искра под названием «покорение» не подожжёт фитиль алчности… Именно так некоторые люди относятся к явлению, известному как «способность эспера».
Культы, научные общества, частные лаборатории, тайные ордена… Одержимые жадностью и фанатизмом, они сбиваются в стаи, словно гиены, почуявшие кровь. Они заплатят любую цену, переступят через любые запреты и табу — и всё это ради чудес, которые могут даровать способности эспера… или ради самих этих сил.
На одном небольшом острове существовало тайное общество под названием «Глазоклеватель». Его члены исповедовали извращённое учение: способности эспера — это дары таинственных существ, и благословение снизойдёт на счастливцев, рождённых с необычными глазами. Поэтому они повсюду искали подходящих кандидатов, считали их «сосудами» для пробуждения способностей эспера, держали в подземельях и ежедневно промывали им глаза едким тайным снадобьем. Они верили, что так можно пробудить способность эспера, а затем пересадить себе глаза подопытного и присвоить его силу.
Именно в этом жестоком и нелепом подземелье берут начало первые воспоминания Занку.
Глаза девочки были прекрасны, как драгоценные камни. Каждый, кто встречал её, смотрел прямо в них, но она никак не могла понять почему — ведь из-за отсутствия цветового зрения сама она видела лишь расплывчатое серо-белое марево. Ещё меньше она понимала, до каких злодеяний способны дойти люди, движимые алчностью и невежеством. С тех пор как «Глазоклеватель» похитил её ради этих глаз, весь смысл её существования свёлся к одному: изо дня в день лежать со связанными руками и ногами и содрогаться от страха, пока ей насильно открывали веки. Она беспомощно смотрела, как в глаза капают обжигающие, едкие, мутные капли, а затем сквозь пронзительную боль слушала доносившиеся со всех сторон омерзительные молитвы.
День за днём опьянённые жадностью люди воплощали свою теорию на практике, не обращая внимания на её абсурдность. И всё же, по иронии судьбы, под влиянием этих нечеловеческих пыток Занку действительно пробудила скрытую в её глазах способность эспера. Когда её привели на место ритуала по извлечению глаз, члены общества начали яростно спорить о том, кому они достанутся. В пылу раздора они сбрасывали маски, обнажая свои истинные лица: среди них были высокопоставленные чиновники, богатые купцы и отпрыски знатных семей… Их голоса постепенно сливались в невнятный гул, и сквозь пелену анестезии Занку впервые увидела цвет, отличный от чёрного и белого. Он был тёплым и ослепительным — он вырывался из пламени душ, хлестал из смертельных ран и растекался багровой трясиной, смыкавшейся вокруг неё…
В тот день иллюзия «Ока наваждения» окутала весь остров. Убийцы, которые и без того подозревали друг друга и боролись за власть, устроили в тисках наведённого кошмара кровавую резню, пока в живых не осталось никого.
Паук и цветение
В луже крови Занку увидела пугающе прекрасный алый цвет.
Обладательница этого красного цвета уверенно шагала к ней, и стук её высоких каблуков эхом отдавался от пустых стен подземелья. Затем цокот затих, уступив место бархатным словам:
«Дай мне взглянуть на твоё личико, мой бедный лепесточек.
Отныне Алый символ — твой дом».
Дом… что это вообще такое?
Женщина перед ней обещала девочке то, чего та не могла даже осмыслить: «дом». И хотя смысл этих слов ускользал от неё, она чувствовала, что голос и прикосновения этой женщины были нежнее всего, что ей доводилось испытывать в жизни.
«Ты можешь называть меня… Мамой».
Занку настороженно посмотрела на высокую худую женщину перед собой. За её нежным взглядом скрывалась загадочная, нечитаемая улыбка. Пламя её души было таким же ярко-алым и роскошным, как и одежда на ней, а его жадные языки плясали и вспыхивали перед глазами девочки, едва не сжигая её заживо.
И всё же она по своей воле ответила всего одним словом:
«Мама».
В погоне за цветением
В саду «Алого символа» выращивали множество цветов. Любящая Инанна заботилась о них, окропляла сладкой росой и подрезала им ветви. Те цветы, что радовали её больше всего, удостаивались новых имён — и «Красный паслён» был одним из них.
Но Занку знала, что Мама не любила цветы. Ей просто нравилось стоять в самом центре этого сада.
В поместье «Алого символа» Инанна больше не скрывала свою истинную натуру. Щедрая, сентиментальная благотворительница была лишь образом для внешнего мира. В её сердце не было ничего, кроме купеческой холодности и жадности, а также всё растущего высокомерия, пришедшего вместе с принадлежностью к элите. Она возвышалась над садом, подобно исполинскому багровому шпилю, отбрасывая на него жуткую тень.
Инанна всегда держала своих дочерей в повиновении и с помощью милости, и с помощью страха, а воспитание и телесные наказания, которым она подвергала Занку, были особенно суровы. Но Занку это не волновало. Годы, проведённые в подземелье, давно сделали её нечувствительной к боли. Даже после жестоких истязаний она по-прежнему сохраняла верность Маме и беспрекословно выполняла любое её поручение. И когда прочими дочерьми Мамы манипулировали и играли их судьбами, Занку, наблюдая за всем этим, чувствовала, что и она тоже может найти в этом саду какое-то развлечение.
«Око наваждения» умело не просто воспринимать эмоции — оно могло пробовать их на вкус. Кровавая сладость страха, кислая до боли тоска отчаяния, острота ненависти… эмоции сестёр стали для Занку пищей, поддерживающей её. Мало-помалу она начала понимать увлечение Мамы.
Её аномальные глаза вечно выискивали души с самыми яркими цветами — так люди любуются цветами на клумбах и срывают их. Всякий раз, когда по ночам в поместье разносились сладостные рыдания, а пламя чьей-то души безудержно трепетало, Занку охотно шла к этому хрупкому цветку. Она дарила ему утешение, чтобы затем подчинить себе, насладиться его вкусом и выбросить за ненадобностью. Под её речами и пристальным взглядом эти беззащитные младшие сестры обретали спасение.
Но такое удовольствие не могло длиться вечно. Разум девочек быстро истощался от постоянного созерцания «Ока наваждения», превращая их в пустые марионетки, покорные любой воле Занку. Цвета их душ тоже блекли, подобно тому как цветы засыхают, становясь безжизненными и серыми.
Но это было неважно. Сад «Алого символа» был огромен. Даже если один цветок завянет, на его месте всегда распустится новый.
Сестра, сестра!
Среди всех сестёр была лишь одна, ради кого Занку ограничивала свои силы, когда они встречались взглядами.
Её душа была чистым, прозрачным пламенем — ясным, словно первые лучи рассвета. Заворожённая этим дивным зрелищем, Занку выпалила при первой же их встрече:
«Какой красивый цвет…»
Но одетая во всё белое девочка по имени Даффодил ничего не поняла. Она лишь безропотно подчинилась приказу приёмной матери: подошла к дверце машины, поклонилась и протянула руку, чтобы поприветствовать свою новую младшую сестру.
«Добро пожаловать домой, сестра».
Занку потянулась к ней навстречу, в её глазах смешались одержимость и любопытство. Сама того не замечая, девочка едва не оскалилась в дикой улыбке. Словно пытаясь что-то украсть, она резко и крепко сжала руку Даффодил, притягивая её к себе — будто хотела омыться в этом священном пламени…
После этого странного приветствия им в конце концов приказали стать напарницами, сёстрами… семьёй.
Занку знала, что они с сестрой совершенно разные, но какая разница? Две полные противоположности, связанные одной судьбой. В саду «Алого символа» бесчисленные лозы обовьют их и свяжут, пока смерть не разлучит их. Они ступят в одну и ту же трясину, разделят одну цветочную клумбу, сойдутся на одном поле боя и лягут в одну могилу. Ближе них родственников было не найти.
День за днём она наблюдала за Даффодил своим «особенным» глазом. Будучи первой дочерью, удочерённой Инанной, Даффодил была стойкой, непоколебимой и непреклонной — каким бы жестоким ни было задание, она всегда превосходила ожидания Мамы. Когда нужно было устранить цель, она и вовсе становилась бесчувственной… И всё же эта самая сестра с нежностью залечивала её раны после каждой миссии или наказания.
…Но позже Даффодил по какой-то неведомой причине изменилась. Её былые решительность и безразличие сменились колебаниями, смешанными с растущей меланхолией и смятением. С тех пор то белое, ровное пламя иногда начинало трепетать.
«Значит, у неё тоже есть такая сторона».
Занку продолжала наблюдать за Даффодил, словно за бутоном, который вот-вот распустится. Если её сестра проявит слабость, Занку превратит её в своё самое ценное сокровище прежде, чем Мама уничтожит и выбросит её. С тяжестью на сердце Занку предвкушала наступление этого дня.
Кролик
«…В углу заднего двора сидит кролик».
«Я покормила его капустными листьями. Он всё съел и даже не укусил меня…»
Занку слушала Даффодил с улыбкой, но внутри у неё всё переворачивалось.
Она не понимала, что такого интересного в кролике. Всего лишь серое подопытное животное с красными глазами. Не понимала она и того, почему из-за кролика на лице сестры появлялось такое… беззащитное выражение.
Но в последующие несколько месяцев всякий раз, когда Даффодил отправляли на задний двор для наказания, она украдкой поглядывала на кролика, а Занку следила за ней. Даже сквозь боль взгляд её сестры смягчался. В такие моменты Занку думала, что Мама ни за что на свете не позволила бы этой мягкости появиться в их глазах.
Так продолжалось, пока однажды в том самом знакомом углу Даффодил не нашла ничего, кроме трупа кролика. Она молчала весь день, а задолго до наступления ночи заперлась в своей комнате.
Занку долго стучала, прежде чем дверь медленно открылась. Опустошённый взгляд сестры был прикован к полу, а её душа беспомощно содрогалась, словно тлеющий огонёк на ветру. Занку уловила резкий, горький привкус чужого страдания — ей ещё никогда не доводилось ощущать вкус столь чистой и трепещущей эмоции своей сестры.
Она нерешительно протянула руку и медленно притянула к себе поникшую сестру. Занку почувствовала, как та на мгновение замерла, но затем, словно отпустив всё разом, без малейшего сопротивления уткнулась лицом ей в плечо. В то мгновение, когда их тепло слилось, Занку глубоко внутри удовлетворённо вздохнула. Она была даже благодарна судьбе за смерть этого кролика.
«Возможно, когда сестра будет вспоминать труп того кролика, она заподозрит в этом меня».
По ночам, уже после побега сестры, Занку часто вспоминала того мёртвого кролика.
Но сестра никогда бы об этом не спросила, а сама она тоже не стала бы поднимать эту тему. Она даже не знала, когда увидит её снова.
И всё же она ни о чём не жалела. Ведь она прекрасно знала, что в финале этой истории одна из них погибнет от рук другой. И когда одна из них будет испускать последний вздох, возможно, упоминание об этом станет подходящим прощанием.
«Сестра, я правда не убивала того кролика».
Смертоносный взгляд
Занку и Даффодил когда-то были двумя самыми острыми клинками «Алого символа». Клеймо их общих грехов въелось в них так же глубоко, как и пустота, царившая в их сердцах.
Испытание за испытанием, задание за заданием — они устраняли любые преграды на пути Мамы, превращаясь в её руках в идеальное, всё более полезное оружие. Занку никогда не волновало то, что она всего лишь клинок. В редкие минуты затишья она лишь подолгу смотрела на Даффодил.
Как клинок, она знала каждое препятствие, которое Маме нужно было устранить. Но как человек она знала только Даффодил.
После каждого задания Даффодил вставала перед зеркалом и, задумавшись, перевязывала раны. И каждый раз Занку втайне упивалась этим изнурённым, меланхоличным силуэтом — израненным, истощённым, но всё ещё прекрасным. А затем, как и всегда, с помощью способности эспера и нежных объятий заглушала сомнения сестры.
В конце концов эти сомнения не прошли бесследно.
Во время очередной миссии, в тот самый миг, когда клинок должен был опуститься на жертву, Даффодил посмотрела на умоляющую цель и не смогла нанести удар. Занку увидела, как дрогнула рука сестры, но вместе с тем она заметила и жажду убийства, скрытую за этой мольбой о пощаде. И тогда ей пришла в голову опасная мысль.
В следующий миг к её сестре устремился холодный блеск спрятанного оружия. Занку намеренно шагнула вперёд, подставившись под заранее просчитанный удар, а затем, вполне довольная, добила коварного врага…
Из неопасной для жизни раны хлынула кровь — эту боль она вполне могла вытерпеть. Тяжело дыша, Занку посмотрела на оступившуюся сестру. Она увидела, как задрожала и безвольно опустилась рука Даффодил, державшая нож, и услышала её поспешные шаги и дрожащие извинения.
«Наконец-то ты стала такой же слабой, как они».
Занку смотрела на неистово колеблющееся перед ней белое пламя, мысленно повторяя эти слова.
Бесчисленное множество раз она представляла, как перестанет сдерживать свою способность эспера. Как без остатка использует силу своих глаз, чтобы увидеть сестру насквозь, затянет её в иллюзию, созданную только для них двоих, сломит её защиту, исказит её вкусы и даже перепишет воспоминания… Она могла бы превратить её в свою игрушку до того, как та окончательно превратится в скучную, сентиментальную девушку.
Но она всё же сдержалась.
Даже став мягче и начав колебаться, белое пламя по-прежнему завораживало её. Ей больше не хотелось его истощать. Подобно охотнику, который не станет стрелять в идеальную добычу, она жаждала сохранить это пламя нетронутым.
Новый оттенок
Занку помнила, когда именно изменилась её сестра, и какой доверчивой, беспечной и глупой она была прежде.
Это случилось на одном из аукционов Инанны. Даффодил, отвечавшая за охрану, самовольно нарушила порядок и, ненадолго исчезнув, вернулась заметно измождённой. Она прикрывала левый глаз и отмахнулась от произошедшего, назвав это «несчастным случаем». Вид столь сильно израненного лица сестры привёл Занку в такую ярость, что на следующих нескольких миссиях её методы стали куда более жестокими, чем обычно. Многие месяцы после этого Даффодил носила глазную повязку. Чтобы утешить сестру, Занку даже сделала такую же для себя — совершенно бесполезную, разумеется. И когда она достала её, чтобы похвастаться, сестра смогла ответить лишь испуганным смешком.
Занку ни разу не задумалась о том, что именно скрывала повязка Даффодил.
Но одной дождливой ночью она увидела Инанну, лежащую в луже крови, и Даффодил — эспера, снявшую повязку с глаза и сжимавшую клинок. Кровь Мамы окрасила воротник её сестры в кричащий багрянец. А то пламя… то чистое белое пламя полностью угасло. Оно превратилось в нечто совершенно невиданное, непохожее на пламя чьей-либо ещё души — в цвет возвышенной, абсолютной чистоты, который Занку ещё ни разу не встречала в своей жизни.
Занку пыталась осмыслить творившийся перед ней хаос. В её голове появлялось слишком много вопросов. Она не понимала, почему сестра предала их, не понимала, откуда у неё взялась способность эспера, и не понимала, что вообще означает это странное пламя. Что же до Даффодил… она просто стояла без движения, словно застывший от страха ребёнок, скованный стыдом.
Её сестра молча бросилась прочь, и этот след света растворился за изгородью сада «Алого символа».
Занку с трудом заставила себя окликнуть её, пока их мать всё так же лежала чуть поодаль, забытая в луже крови. Все мысли Занку — и её взгляд — неотступно следовали за удаляющейся фигурой сестры. Прошло неведомо сколько времени, прежде чем она наконец произнесла несколько слов — тех самых, что бесчисленное количество раз говорила сестре прежде:
«Какой красивый цвет…»
Предначертанное воссоединение
Мама пережила покушение Даффодил на её жизнь. Она пришла в себя, оправилась от ран и вела себя как обычно, будто ничего и не произошло. Занку это ничуть не удивило. Даффодил в совершенстве овладела искусством убийства, но с кем-то вроде Мамы шутки были плохи. Она по-прежнему отыгрывала роль той самой статной, утопающей в роскоши филантропки — словно предательство Даффодил её совершенно не задело.
Однако Занку уловила едва заметную перемену.
Прежде эмоции Мамы всегда были непоколебимыми и холодными, доходя едва ли не до полного высокомерия. Но после покушения она стала недоверчивой, и в ней навсегда поселилась та тревога, что часто гложет людей, облечённых властью…
Алая башня в её памяти уже рухнула, но Занку больше не заботили такие пустяки.
Сейчас всё, чего она желала — это собственноручно притащить обратно за шиворот ту девушку, что выскользнула из её рук…
Со временем Мама привела домой ещё одну «младшую сестру». Теперь она начала отдавать предпочтение детям, чья уязвимость позволяла ей самой чувствовать себя сильной — и девочка по имени Пуансетт стала одной из них. Поначалу Занку считала её лишь очередным цветком на клумбе, но неожиданно для себя она заметила любопытную сторону в этом новом бутоне. Не по годам развитая и одарённая, эта малышка не позволила ни благосклонности Мамы, ни её терзаниям превратить себя в увядающий цветок. Вместо этого она стала живучим сорняком, выискивающим любой способ сбежать из сада «Алого символа». Раскусив её игру, Занку заинтересовалась ещё сильнее. Она решила подтолкнуть Маму к повышению Пуансетт, чтобы отныне та служила подле Инанны. И этот маленький бутон, ставший сорняком, разгадал намерения Занку, но ему оставалось лишь покорно подыгрывать…
И хотя эта игра в кошки-мышки между ними какое-то время забавляла Занку, она не могла заполнить пустоту, оставшуюся после исчезновения Даффодил. Занку больше не встречала никого, чья душа могла бы сравниться с её душой, и потому её тоска росла день ото дня…
Наконец после долгих и тщательных поисков она напала на след Даффодил — он вёл в захудалый антикварный магазин в Этеро, лачугу, совершенно ей не подходившую.
К счастью, следующая цель Инанны также находилась в Этеро, так что Занку с радостью взялась за это задание и отправилась на разведку. День за днём она меняла обличья, притворяясь разными прохожими, и бесчисленное количество раз проходила мимо дверей «Эйбона», пока наконец не столкнулась лицом к лицу с той, кого так долго ждала.
Сдерживая улыбку, она скользнула в тёмный переулок, прижала руку к груди и почувствовала, как её сердце бешено колотится, словно барабан.
«На этот раз ты уже никогда не сбежишь от меня, сестра».
